СЕМЕЙНЫЙ АЛЬБОМ

Повесть, из которой я здесь приведу несколько строк, написана так давно, чуть не полвека назад, и ровно никому сейчас не известна, что автоцитата, надеюсь не будет выглядеть нескромной. Между тем эти строки в какой-то мере помогут рассказу о взрослых моего детства.
«Представьте себе:
Берете вы в руки уездный семейный альбом, скучая бездельем в гостях и размышляете кисловато: раскрыть его лил не стоит, и хотите уже, погладив золоченый обрез,опять положить его на косенький столик. Но звонко вдруг отскакивает тяжелая, обложенная медью покрышка- и на колени вам и на пол пыльной террасы сыплются выцветшие желтые карточки. Вы неловко их ловите, задыхаясь,вы перегибаетесь влево и вправо. У вас сбилась прическа ,вы озадачены, гости глазеют на вас злорадно, а любезный хозяин привычно тушит за вас беспорядок. Он проворно отнимает от ветра бумажную ветошь,.он плавает вокруг вас и под стулом, шлепая ладонями по полу как по воде, брызгая пылью,махая спасенными карточками, и, обращая к вам красную от натуги улыбку, ласково так журчит:
-Это ничего! Это моя бабушка! Ничего не значит. Золовка моей бабушки. Пустое! Сидите, сидите, я подберу! Мой троюродный дядя. У его собаки на переднем зубе была золотая коронка. Погиб под Плевной. Помилуйте, какое беспокойство! Его невеста, первая красавица в городе. Что? Да. Жива. Печет просфорки для церкви.»
Казалось бы, ирония и сарказм, которые мне хотелось вложить тогда а каждое слово, не имеют ничего общего с настроением, с каким я теперь раскрываю наш старый семейный альбом и пытаюсь как можно больше припомнить о тех, чьи лица в нем вижу, и мысленно дополняю образами и судьбами тех, кого здесь нет и кого я тем не менее отчетливо помню.
В чем дело? Что изменилось во мне или вокруг меня, отчего я с совсем иным чувством разглядываю фотографии? Неужели причина в возрасте? Вероятно… С годами становятся ощутимее человеческие потери.
Вот передо мной фотография, напечатанная еще на дневной , так называемой аристотипной бумаге. Делалось это так. Негатив с подложенной под него фотобумагой выставлялся на свет минут на сорок, а тои на целый час, в зависимости от плотности снимка и от времени дня и года. Затем отпечаток подвергали химической обработке, высушивали, и наконец снимок был готов. Способ этот уже тогда считался архаичным и медленным и скоро уступил место более совершенным и быстрым, но была в нем и особая прелесть: во время часового пребывания негатива и позитива на дневном свету можно было легонько отогнуть уголок и посмотреть, как идет дело.
Да и что значит эта медлительность , этот проведенный в ожидании час по сравнению с тем. Сколько лет прошло с той поры, как я видел живыми этих людей! А живы они были все- шестьдесят лет назад; уже через год одного из них не стало, через десять- двенадцать лет не осталось никого.

Страницы 1 2 3 4 5 6